Отчество

Вадим впервые увидел Шахнозу Каримову в прямоугольнике Teams.

Совещание шло по-русски. Заказчик был из Ташкента, и Вадима поставили на проект по двум причинам: за экспертизу, которой в этой области ни у кого в компании больше не было, и за язык. Русский оставался для него родным, и с тех пор, как началась война, это обстоятельство радовало его всё реже.

В одном окне была ташкентская переговорная на пять человек, в остальных сидели отдельные участники. В переговорной обращались друг к другу по имени-отчеству: Рустам Ильхомович, Дилноза Хамидовна, Бахтиёр Эркинович. Вадим отметил это с отстранённым интересом. В его жизни отчество давно отменили, причём официально. К нему самому обращались просто «Вадим», как к западному подрядчику, и его это устраивало.

Главного он определил за минуту. Рустам Ильхомович был одет небрежнее всех: рубашка с расстёгнутым воротом, пиджака нет. Он сидел, откинувшись, сложив руки на животе и чуть наклонив голову, и смотрел на остальных так, как хозяин птицефермы смотрит на кур в загоне: с улыбкой, в которой забота была неотличима от подсчёта яиц. Говорил он мало. Остальные, начиная фразу, поглядывали на него.

Шахноза подключалась из своего окна, откуда-то извне, и её одну называли просто по имени. Вадим представлял свою сторону проекта, она — заказчика. Перед совещанием он просмотрел список участников и запомнил только должности. Через двадцать минут пришлось запомнить и её.

Вопросов она задавала мало, но дважды остановила обсуждение там, где остальные уже готовы были согласиться. Сначала спросила, что именно считается исходным условием. Потом — почему ограничение, которое все называли техническим, считается техническим, если оно появилось из условий договора.

Вадим ответил. Она уточнила. Он ответил снова.

Рустам Ильхомович впервые за совещание пошевелился: снял руки с живота и коротко кивнул, глядя куда-то в сторону её окна.

— Хорошо, — сказала Шахноза. — Тогда это разные проблемы. Их просто почему-то положили в одну таблицу.

Вадим посмотрел на таблицу. Она была права.

Когда разговор ушёл в организационные вопросы, Шахноза почти перестала участвовать: сидела чуть сбоку от камеры, что-то записывала, поглядывала на второй экран. В конце Бахтиёр Эркинович, который вёл проект со стороны заказчика, спросил, кто где будет на следующей неделе.

— Я пока в Брюсселе, — сказала Шахноза.

Вадим поднял глаза.

— Вы в Брюсселе? Тогда мы довольно странно разговариваем через Teams.

— Есть такое.

— Давайте встретимся. Всё равно надо пройтись по исходным данным, заодно разберёмся, где у нас технические вопросы, а где договорные.

— Давайте.

Во вторник у обоих было свободно после шести. Через десять минут Вадим получил приглашение в ресторан возле Люксембургской площади и вернулся к работе.

К вечеру он вспомнил её фразу про таблицу.

У него была привычка готовиться к встречам с людьми, от которых зависел ход проекта. Должность сообщает о человеке меньше, чем принято думать, а Вадиму важнее было понять, как человек принимает решения. Одному нужны цифры, другому вывод в первом абзаце, третьему сначала риск, четвёртому возможность. Один и тот же технический материал можно показать пятью способами и получить пять разных разговоров.

Он открыл её профиль. Shahnoza Karimova. Несколько лет в международной компании, до этого консалтинг, ещё раньше крупный инфраструктурный проект. Образование оказалось неожиданным: Ташкент, потом Россия, потом программа в Европе. На странице университета ничего полезного не нашлось, зато через пятнадцать минут поиска обнаружилась запись старой конференции, полтора часа, Шахноза третьим докладчиком.

Первые две минуты он слушал на двойной скорости, потом переключил на обычную. Тема была далека от их проекта, и насколько глубоко Шахноза входит в техническую часть, он понял почти сразу. Видео при этом досмотрел. Говорила она без эффектов, иногда останавливалась посреди фразы и перестраивала её, дважды возвращалась к уже показанному слайду. Когда в модели не хватало данных, так и говорила. Когда зал пытался превратить допущение в вывод, поправляла.

В конце ей задали вопрос, сочинённый явно для демонстрации компетентности спрашивающего. Вадим успел сформулировать ответ. Шахноза ответила иначе: согласилась с частью возражения и спросила, что изменится на практике, если принять предложенную альтернативу. Мужчина начал объяснять, и через минуту выяснилось, что не изменится ничего.

— Тогда это хорошее замечание к модели, но плохое замечание к решению, — сказала Шахноза.

Вадим остановил видео, отмотал назад и послушал ещё раз.

Потом открыл её статью, потом ещё одну, уже никак не связанную с проектом. В десять вечера он обнаружил себя дома над текстом восьмилетней давности о распределении неопределённости в инвестиционных решениях. Ко вторнику это было не нужно. Он дочитал.

Следующий день ушёл на работу. В пять пришло письмо от Шахнозы: три коротких вопроса, ни одного лишнего предложения. Над одним Вадим просидел минуту, прежде чем понял, зачем она его задала. Расчёт её интересовал мало; она проверяла, где они проводят границу системы.

Он ответил и снова открыл поиск, уже не объясняя себе зачем.

В старых результатах нашлась фотография с университетской конференции: Шахноза лет на пятнадцать моложе, третий ряд, слишком большая зелёная куртка, взгляд куда-то левее камеры. Под фотографией шёл список участников. Шахноза Каримова.

На имени Вадим задержался. Ташкент, примерно понятный год рождения, советская семья или по крайней мере ещё советская система документов. На совещании всех звали по отчеству, кроме неё. Здесь его тоже не было.

Оно ему было ни к чему. Просто его отсутствие бросалось в глаза.

У самого Вадима с отчеством была своя история. Когда он получал гражданство, чиновник коммуны перенёс данные из присяжного перевода советского свидетельства о рождении. Переводчик работал по нидерландским правилам, и в удостоверении появилось: Vadim Nikolajevitsj Morozov. Nikolajevitsj стало вторым именем.

Банк работал на французском и выпустил карту на Vadim Nikolaïevitch Morozov. Страховая взяла данные из старого паспорта и записала Nikolaevich. Авиакомпания выбросила трема и склеила всё в VADIMNIKOLAIEVITCH, а сотрудница на посадке в Женеве минут пять сличала это с паспортом, где стояло Nikolajevitsj. В рабочих системах длинная строка не помещалась в поля: где-то появлялся Vadim N. Morozov, где-то программа решала, что Nikolajevitsj — фамилия. Три написания одного слова, и ни одна система не считала их одним человеком. Каждое расхождение стоило письма, звонка, иногда нотариуса.

— Meneer Nikolajevitsj? — спросил однажды оператор, добросовестно выговорив все согласные.

— Почти, — ответил Вадим.

Отчествами в стране никто не пользовался, и зачем это слово стоит в имени, тоже никто не понимал. Объяснять незнакомым людям устройство восточноевропейских имён Вадиму в конце концов надоело, и он начал процедуру изменения имени. Выяснилось, что удалить слово из собственного имени намного сложнее, чем получить его туда по ошибке: заявления, старые документы, обоснование, официальное решение и ещё несколько шагов, смысл которых он давно забыл. В новом удостоверении осталось Vadim Morozov. Он несколько раз его проверил и убрал старое в папку.

С тех пор к устройству имён он относился внимательнее большинства людей.

У Шахнозы отчество должно было быть, если семья сознательно от него не отказалась. Несколько вариантов поиска ничего не дали. Потом нашлась старая русскоязычная публикация с подписью «Ш. А. Каримова», и это «А.» могло означать что угодно.

Теперь это была задача. Вадим стал искать сочетания фамилии, города, университета и годов. Анвар Каримов подходил по возрасту и городу, но фамилия была слишком распространённой; Вадим его отбросил и через десять минут вернулся. Нашлось ещё одно упоминание, затем газетная страница с плохо распознанным текстом, где рядом с Анваром Каримовым упоминалась дочь без имени. Потом университетский архив, программа конференции и, наконец, строка:

Шахноза Анваровна Каримова.

Вадим откинулся на спинку стула.

— Ну вот.

Слово прозвучало так, будто он его вспомнил. Практической ценности у находки не было никакой.

Дальше материалы начали складываться в цепочки: университетская страница вела к публикации, публикация к конференции, конференция к интервью, и резюме постепенно превращалось в биографию. Оказалось, что Шахноза дважды резко меняла область: первый раз в начале карьеры, второй — когда менять уже ничего не требовалось. Прямого объяснения не было, были следы. В одном интервью она говорила, что ей быстро становится скучно, когда в работе остаётся только оптимизация известного. В другом — что ей нравится момент, когда в новой области приходится задавать плохие вопросы, потому что хорошие ты пока формулировать не умеешь.

Вадим знал эту фазу. Он и сам несколько раз заходил в области, где поначалу выглядел человеком, не понимающим очевидного. Большинство старалось выбраться из этого состояния как можно быстрее. Ему оно нравилось.

Потом нашлась дискуссия о городском транспорте, которой было больше десяти лет. Транспортная компания собиралась увеличить вечерний интервал на нескольких маршрутах с пятнадцати минут до тридцати. Автобусы ходили полупустыми, и логика казалась безупречной: рейсов вдвое меньше, пассажиры те же, каждый автобус загружен плотнее. Вадим прочитал обоснование и согласился.

Шахноза не согласилась. При интервале в пятнадцать минут, писала она, человек идёт на остановку, не глядя в расписание, и ждёт в среднем семь с половиной минут. При тридцати он ждёт в среднем пятнадцать или начинает подстраивать под автобус выход из дома, и двадцатиминутная поездка превращается в сорокаминутную. Кто может сесть в машину, садится. Рейсов становится вдвое меньше, и если пассажиров уходит больше половины, каждый оставшийся автобус идёт пустее прежнего. Компания видит пустые автобусы и снова увеличивает интервал. «Это парадокс частоты. Вы экономите на рейсах и платите пассажирами».

Вадим перечитал. Его «очевидно» держалось на одном допущении: число пассажиров принималось за постоянную величину, хотя оно само зависело от расписания. Спору было двенадцать лет, спорили незнакомые люди о городе, в котором он никогда не жил. Он читал дальше.

Через несколько сообщений Шахноза применила тот же довод к ночному маршруту до больничного городка, и тут Вадим увидел дыру раньше её собеседника. Ночью этим автобусом едут медсёстры после смены и люди без машины. Уходить им некуда, они будут ждать сколько придётся, и никакой спирали не возникнет. Собеседник написал об этом следующим сообщением.

Шахноза была в том споре намного резче, чем сейчас, местами несправедлива. На возражение она сначала огрызнулась. На следующий день написала:

«Да. Здесь вы правы. Я считала тех, у кого есть выбор».

Без оговорок и без попытки превратить признание в новую победу.

Слово «понравилось» стало появляться у него в голове подозрительно часто.

Девять лет назад кто-то спросил её, зачем учить ещё один европейский язык, если для работы хватает английского. Она ответила длинно, Вадим не согласился примерно с половиной и через десять минут уже мысленно с ней спорил. Спорить оказалось приятнее, чем соглашаться. Потом нашлись заметки об архитектуре Средней Азии, о любительской астрономии и текст о машинном переводе, хотя профессионально она им никогда не занималась. «Машина ошибается там, где текст сам не знает, что хочет сказать», — писала она.

— Нет, — сказал Вадим экрану.

Следующий абзац.

— Ну хорошо.

Ещё один.

— Нет, всё равно нет.

Он поймал себя на том, что формулирует вопрос для вторника, и остановился. Во вторник у них рабочая встреча, и Шахноза понятия не имеет, что он читал её старые споры.

Вадим закрыл ноутбук. На следующий день открыл снова, уже не называя это подготовкой.

Совпадение интересов само по себе ничего не значило. Значило то, что Шахноза двигалась по предмету так же, как он: начинала с практического вопроса и через несколько шагов оказывалась в истории языка или в давно забытой технической норме. Если рядом лежал вопрос интереснее исходного, она переходила к нему. Постепенно появилось ощущение, что с таким человеком темы не кончаются и каждая исчерпанная порождает новые. Он представил разговор без повестки и понял, что хотел бы это проверить.

К пятнице он знал о ней намного больше, чем собирался: Томск, возвращение в Ташкент, новый отъезд, ранние темы работ, названия проектов, которые она сама могла уже не помнить, имя отца, отчество, которым она в Европе не пользовалась, и ту зелёную куртку. Знал он и то, как она спорит и как ошибается. Последнее оказалось важным, потому что до этого образ складывался подозрительно гладко.

Потом нашёлся профессиональный конфликт, в котором Шахноза выглядела плохо, по крайней мере в первой версии: категорична, давит на человека, который уже перестал спорить, и не может остановиться, когда своё уже доказала. Вадим прочитал всё, что нашёл, дважды. В другой версии обнаружился контекст: оппонент до этого несколько раз переходил на личности, часть его сообщений была удалена, но сохранилась в цитатах. Резкость это объясняло, хотя оправдывало не целиком. Как раз эта неполная оправданность понравилась ему больше всего.

Нашлось и интервью, где она уверенно рассуждала о предмете, в котором разбиралась хуже, чем думала.

— Ну нет же, — сказал Вадим.

В конце она всё-таки добавила, что может ошибаться.

— Поздно, — сказал Вадим и рассмеялся.

На несколько часов интерес пропал, и он почувствовал облегчение: нормальный человек, незачем достраивать что-то из случайной встречи. Вечером он вспомнил её аргумент из совсем другой дискуссии, подумал, как бы она ответила на возражение, и понял, что снова о ней думает.

К понедельнику он признал, что произошло. Никакого момента не было, никакой черты, за которой кончился профессиональный интерес. Вопрос «как с ней разговаривать?» просто незаметно сменился вопросом «понравлюсь ли я ей?».

Это было немного глупо. Они разговаривали один раз, через видеоконференцию, потом обменялись несколькими письмами. Всё остальное он собрал из следов, которые человек оставил за двадцать лет. Разницу между человеком и его моделью Вадим понимал хорошо, и понимание ничуть не мешало модели нравиться ему всё больше. Фотографии давно перестали иметь значение. Несколько раз он открывал её текст, заранее представлял, куда она повернёт, и каждый раз ошибался ровно настолько, чтобы хотелось читать дальше.

После этого поиск стал неловким. Женщина, с которой он один раз говорил через Teams, не рассказывала ему ни про Томск, ни про отца. Сама она знала о нём, насколько он мог судить, название компании, должность и пару фактов из профессиональной биографии. Асимметрия была безобидной и всё равно неприятной. Он не взламывал аккаунты, не покупал базы, не звонил знакомым, всё лежало в открытом доступе. Однако «это можно найти» и «нормальный человек стал бы это искать» — разные утверждения.

Вадим решил больше ничего не искать. Решение продержалось до вечера: он открыл её профиль ещё раз, ничего нового не нашёл и после этого действительно остановился.

Во вторник день тянулся долго. Техническая часть была готова. Вадим составил короткий список вопросов, удалил два, добавил один и тут обнаружил новую проблему: следить приходилось и за тем, чего он знать не должен. Если она скажет, что училась в России, нельзя отвечать «да, в Томске». Если упомянет первую работу, нельзя называть проект. Если речь зайдёт о языках, нельзя спорить с текстом девятилетней давности.

Он попробовал провести границу нормального знания. Сайт компании и LinkedIn — нормально. Публичный доклад по теме проекта тоже, старая статья, вероятно, тоже. Архив университетской конференции уже сомнителен, имя отца лишнее, отчество совершенно лишнее.

На отчестве он задержался. Шахноза Анваровна. В этом было что-то смешное. Он представил, как произнесёт это при встрече, одну маленькую провокацию, без всякого желания показать объём поиска. Если она удивится, можно сказать, что нашёл в старой публикации. Это даже будет правдой.

В шесть он закрыл ноутбук и пошёл пешком, двадцать минут. Ресторан оказался маленьким: несколько столиков у окна, бар, светлое дерево, стулья слишком близко друг к другу. Вадим пришёл раньше, назвал бронь, но садиться не стал и остался у входа. Только что прошёл короткий дождь; люди входили, складывали зонты, снимали куртки. Без трёх семь.

За последние дни он видел Шахнозу десятки раз: в окне видеоконференции, на сцене, на групповых фотографиях, в зелёной куртке, у какого-то здания в Ташкенте. И только сейчас подумал простую вещь: он её никогда не встречал. Все эти дни в его квартире жил человек, которого там не было. Сейчас должен был появиться настоящий, возможно, совсем другой.

Через стекло он увидел женщину, идущую вдоль фасада, и узнал сразу. Она выглядела почти так же, как на последней видеоконференции, и совсем иначе, чем на фотографиях: там лицо застыло в одном выражении, а сейчас она шла быстро, сверилась с номером дома, заглянула внутрь и увидела Вадима. Он поднял руку.

Она вошла, сняла пальто, подошла. На секунду оба оказались в обычной неловкости людей, которые уже разговаривали, но никогда не встречались и теперь должны выбрать приветствие по степени знакомства.

Шахноза первой протянула руку. Вадим пожал её и позволил себе единственное:

— Здравствуйте, Шахноза Анваровна.

Руку она не отпустила.

— Здравствуйте, Вадим.

Пауза была короткой. Ровно такой, чтобы он успел решить, что на этом всё.

— Николаевич.