Дети как необратимый совместный проект
Маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки.
— Русская пословица
Ребёнка называют продолжением родителей. Затем удивляются, когда продолжение хочет жить иначе. Другая формула ещё проще: дети — дорогое удовольствие. Она точно замечает бессонные ночи, деньги и потерянное время, но делает ребёнка предметом потребления, который должен окупаться радостью владельца. Третья версия объявляет детей инвестицией в старость. Она исторически правдоподобна в обществах без пенсий и социальной защиты. В обществах с пенсионными системами взрослый ребёнок может жить на другом континенте, а его налоги будут финансировать поддержку не только собственных родителей. Каждая метафора видит один денежный поток и теряет остальных участников.
Конфликт начинается до воспитания
В 1974 году Роберт Триверс описал конфликт интересов родителей и потомства. Родитель распределяет ресурсы между текущим ребёнком, его братьями и сёстрами, возможными будущими детьми и собственным выживанием. Ребёнок ценит себя сильнее: себе он генетически тождествен, с братом или сестрой в среднем делит половину вариантов генов. Оптимальный объём родительского вложения для ребёнка выше, чем для родителя. Это не конфликт характеров. Он возникает даже в любящей семье и не требует сознательного расчёта. Младенец требует больше внимания, чем взрослый способен дать без ущерба себе. Подросток хочет больше автономии, чем родитель считает безопасным. Оба могут быть разумны с точки зрения собственных задач.
Слово «эгоизм» здесь только мешает. Модель показывает несовпадение интересов, а не моральный дефект.
Дэвид Хейг предложил перенести эту логику внутрь беременности. Плод получает половину генов от матери и половину от отца. Отцовским генам будущие дети этой женщины от другого мужчины генетически безразличны; материнские гены заинтересованы распределить ресурсы между беременностями. Модель предсказывает конфликт за питание и кровоснабжение плода. Геномный импринтинг даёт особенно наглядные примеры: некоторые гены работают по-разному в зависимости от того, от какого родителя получена копия. Сигналы плаценты меняют материнский обмен веществ, повышают доступность глюкозы и влияют на давление, но наблюдаемый механизм сам по себе не доказывает каждую адаптационную интерпретацию модели.
Из этой модели не следует, что плод является паразитом. Паразит принадлежит другой линии размножения и не разделяет значительную часть генов хозяина. Беременность — кооперация с конфликтом распределения, а не захват чужого организма. Это важная общая схема семьи. Совпадение интересов не бывает полным, но частичное расхождение не отменяет сотрудничество.
Проект, который нельзя переподписать
До рождения ребёнка будущие родители договариваются о человеке, которого ещё нет, и о нагрузке, которую оба знают только по чужим рассказам. Можно обещать делить ночи, болезни и карьерные паузы поровну. После рождения часть вложений уже необратима, потребности ребёнка не ждут нового раунда переговоров, а физиологическая нагрузка распределена несимметрично. Это неполный контракт с третьим участником, который вскоре начинает предъявлять собственные требования.
Главная экономическая трудность в том, что сегодняшние действия меняют завтрашнюю переговорную силу; цена подгузников лишь видимая часть. Тот, кто первым сокращает работу, быстрее накапливает опыт ухода, одновременно теряя заработок. Второму становится рационально работать больше, потому что его час теперь дороже на рынке. Каждое решение подтверждает предыдущее, и через несколько лет первоначально временная схема выглядит эффективной: один действительно лучше знает детей, другой действительно больше зарабатывает. Система производит доказательства собственной неизбежности.
Ребёнок при этом не является предметом сделки. Экономическая модель относится к распределению обязанностей между взрослыми и обществом. Она нужна, потому что интерес ребёнка нельзя временно приостановить, пока родители выясняют, кто неправильно понял старую договорённость.
Кто оплачивает взросление следующего поколения
В аграрной семье дети довольно рано участвовали в производстве, а к старости родителей могли стать главным источником поддержки. В индустриальных и постиндустриальных обществах ребёнок много лет получает образование, жильё и уход, прежде чем войти на рынок труда. Часть будущих выгод воспитания имеет форму положительных внешних эффектов: налоги, человеческий капитал и поддержка общих институтов распределяются шире семьи, тогда как значительная часть издержек концентрирована на родителях. Беременность, перерыв в карьере, ежедневный уход и большая часть прямых расходов приходятся на конкретную семью, часто неравномерно внутри неё. Это не делает ребёнка чистым общественным благом и не превращает бездетного человека в «безбилетника»: термин относится только к расхождению частных затрат и общественных выгод.
Если общество ценит эти внешние эффекты, а частная цена высока, частные решения могут давать меньше рождений и вложений в детей, чем предпочла бы коллективная политика. Публичное образование, детская медицина, оплачиваемые отпуска и пособия переносят часть издержек на тех, кто получает часть будущих выгод. Это аргумент о распределении затрат, а не о том, что государство должно назначать людям желательное число детей.
Исследования благополучия родителей дают смешанную картину. Родительство связано с большим смыслом, но также с большим стрессом. Размер и знак связи зависят от возраста, желанности ребёнка, партнёрства, дохода и поддержки. В межстрановых сравнениях «штраф счастья» родителей меньше там, где отпуск, уход за детьми и защита занятости снижают частную цену родительства, и в некоторых выборках исчезает. Это не чистый естественный эксперимент: страны различаются культурой и множеством институтов, поэтому сравнение не доказывает отдельный эффект каждой политики. Но рисунок ограничивает моральное объяснение: нагрузка родительства заметно меняется вместе с устройством среды и не является фиксированным свойством самого ребёнка.
Три разных интереса
Решения о детях часто обсуждают так, будто существует один семейный субъект. В действительности есть по меньшей мере три уровня. У ребёнка есть интерес к безопасности, развитию и всё большей автономии. У родителей — к близости, смыслу, собственному здоровью, доходу и другим детям. У общества — к демографии, человеческому капиталу и устойчивости институтов. Они пересекаются, но не совпадают автоматически. Публичная политика может стремиться к большей рождаемости, тогда как семье это невыгодно, а будущий ребёнок ещё не способен участвовать в решении. Родитель может хотеть достижений, которые не соответствуют интересу уже выросшего человека. Ребёнок может требовать ресурса, который разрушает здоровье родителя.
В терминах сложного решения роли также разделены. Родители принимают решение и оплачивают значительную часть ранних издержек; ребёнок проживает последствия дольше всех; общество позднее получает часть созданного человеческого капитала; телесные и карьерные издержки могут непропорционально лечь на одного родителя. Называть всё это единым «интересом семьи» — значит спрятать распределение власти и затрат в грамматике.
Одна метафора не годится для всех уровней. Ребёнок не инвестиционный проект родителей и не чистое общественное благо. Он отдельный участник, который временно радикально зависит от других. Поддержку семьи оправдывает распределение выгод и издержек воспитания между разными людьми и временами, а не требование, чтобы дети «окупились». Родители принимают исходное решение, но ребёнок не принадлежит их плану.
Основные источники
Trivers, R. L. (1974). Parent-offspring conflict. American Zoologist, 14(1), 249–264.
Haig, D. (1993). Genetic conflicts in human pregnancy. Quarterly Review of Biology, 68(4), 495–532.
Nelson, S. K., Kushlev, K., & Lyubomirsky, S. (2014). The pains and pleasures of parenting. Psychological Bulletin, 140(3), 846–895.
Glass, J., Simon, R. W., & Andersson, M. A. (2016). Parenthood and happiness in 22 OECD countries. American Journal of Sociology, 122(3), 886–929.